Уильям Батлер Йейтс

Соломон и Шеба

Пел Шебе Соломон

Целуя тёмный лик:

“С полудня целый день,

Не смолкнув ни на миг,

Лишь о любви твердим

Вдвоём, ладонь в ладони,

С тобой за кругом круг,

Как старый конь в загоне”.

А Шеба Соломону,

Сев на его колени:

“Когда б избрал учёный

Предмет для обсужденья,

Ты знал бы, Соломон,

Пред тем, как пали тени,

Что голова моя —

Лишь узенький загон”.

И Шебе Соломон,

Арабские глаза

Целуя, молвил так:

“Не знают небеса

Учёней нас с тобой,

Открыли мы закон,

Что может лишь любовь

Весь мир вместить в загон”.

Уильям Батлер Йейтс

Строки, написанные в унынии

Когда в последний раз смотрел

В зрачки зелёных круглых глаз,

На бег волнообразно-гибких тел

Тёмных леопардов лунных;

Когда в последний раз

Я видел ведьм, сих дам почтенных, –

Ни мётл, ни слёз, их ярых слёз,

А на холмах кентавров нет священных.

Остался мне лишь солнца горький свет.

Удалилась мать-луна, изгнана она от нас,

И вот, ступив на грань пятидесяти лет,

Терпеть я должен солнца робкий свет.

1917

Уильям Батлер Йейтс

Из Книги «Майкл Робартес и танцовщик», 1921

Второе Пришествие

Ширя круги, в зенит возносясь,

Зов соколятника сокол не слышит,

Крошится материя, рушится связь,

Анархии хлынул кровавый прилив,

Правда невинных погребена,

Сомненьем объяты лучшие души,

А низкие души восстали со дна,

И мир захлестнул их ярый порыв.

Воистину грядет откровение скоро,

Воистину Второе Пришествие скоро.

Второе Пришествие, Вымолвить страшно:

Образ чудовищный из Spiritus Mundi

Зренье терзает: бродит в пустыне

Лев с головой человечьей неспешно,

С пустым, беспощадным, как солнце, взглядом,

Тени птиц мельтешат негодующе рядом.

Падает мрак, но я знаю теперь,

Что двадцать веков беспробудного сна

Раскачала кошмаром та колыбель,

Но что за ярый, чудовищный зверь

В Вифлеем, попирая пустыню, бредет?

Чье рождение ныне грядет?

Уильям Батлер Йейтс

Из книги «Башня», 1928

Плавание в Византию

Здесь старикам не место. Молодых,

Сплетающих объятья, славят птицы,

И смертные в своих путях земных –

Кишит макрель в морях и нерестится

Лосось, – моря, леса подвластны гимнам их, –

Все, что с рожденья к смерти устремится,

Забудет ради чувственного лета

Нетленные творенья интеллекта.

Как пугало в обносках, вот – старик,

Но лишь душа проглянет из обличья,

Запев, захлопает в ладоши – вмиг

Ничтожество исполнится величья.

Наукой пенья тайны не постиг,

Но смог урок наследия постичь я,

И потому, преодолев стихии,

Приплыл в святую землю Византии.

О, мудрецы в божественном огне,

Как в золотой мозаике настенной,

Гармонией сойдя ко мне извне,

Повелевайте и душой смятенной,

И сердцем зверя дряхлого во мне,

Желаньем хворого, что красоты нетленной

Не ведает – возьмите же меня

В сияние бессмертного огня.

Покинув плоть, не облачусь вовек

Я в форму естества – мне б даровали

Ту форму, что вдохнул искусный грек

В златой узор на золотой эмали,

Дабы сам император сонных век

Не смог смежить. Или – в дворцовой зале

Петь с ветви золотой, чаруя знать, –

О прошлом, вечном, будущем вещать.

1927

Памяти М. Г.

Мерещатся черти в неверном свете,

давно не мерещатся ангелы что-то;

как ни юли, не купишь бессмертья,

ангелы — мёд, но возводят соты

смертные, жизнь переплавив в воск.

В благостной обетованной обители

сгинут строители, сгинут воители —

чем отличаются трутни от ос?

Капля за каплей мы умираем,

может быть, жизнь нам покажется раем,

видя, как сходит последний лоск?

Что на земле мы оставим по смерти

кроме не нами созданной тверди —

разве что ульи да сотни сот?

Но иногда я вот о чём думаю:

когда из ядущего выйдет ядомое,

а из сильного выйдет по смерти мёд,

заняты только своими обидами,

вспомним ли тех, кто питались акридами

и как вино, выпивали яд?

Вечности не отличить от минуты,

яда от мёда, вина от цикуты —

Без сот и скрижалей жизнь — сущий ад.

* * *

Как бывает бриться лень —

Так тягуче бытиё,

Канителю целый день

Дробное моё житьё.

И такой же дробный сон —

То ли сон, то ль забытьё,

И не ворон — вороньё

Каркает со всех сторон.

Дребеденью окружён,

Выгребаю мелкий сор,

Вспоминаю бывших жён —

Не Лигейю, не Линор.

2009

Смотри: спектакль богат
     Порой унылых поздних лет! 
     Сонм небожителей, крылат,
     В покровы тьмы одет, 
     Повергнут в слезы и скорбит
     Над пьесой грез и бед, 
     А музыка сфер надрывно звучит --
     В оркестре лада нет.(ПОМИМО  ТОГО, что нарушен метр, ритм, 
нет даже смысла: вернее, в последних двух строчках 
смысл прямо противороложный)


     На бога мим любой похож;
     Они проходят без следа, Бормочут, впадают в дрожь,
     Марионеток череда Покорна Неким, чей синклит
     Декорации движет туда-сюда, А с их кондоровых крыл летит
     Незримо Беда!
Словом, не стало больше сил читать (полностью можно ознакомиться здесь: 
http://lib.guru.ua/INOFANT/POE/ligeya.txt) - пришлось перевести:

Победитель- Червь

Гляди — вот представленье

Последних одиноких лет!

Сонм ангелов следит в смятенье,

В покровы траура одет,

За драмой слёз, надежд и бед,

Струятся слёзы из очес,

И выдыхает в унисон

Оркестр мелодию небес.

Невнятно мямлит гистрион,

Который представляет Бога,

Марионетки-лицедеи

Порхают здесь и там убого

По воле хаотичных сил  —

Подвластна сцена их идее:

Льют горе в мир, зловеще рея,

Незримо с крыл.

Верь, не забыться этой драме,

Сей пьесе шутовской,

Где Призрак бегает кругами,

Преследуем толпой,

И ускользает ото всех,

Неуловим, как бред, —

Вот пьесы фабула, сюжет —

Безумье, Ужас, Грех.

Но вот, прервав событий ход,

На сцену тварь из-за кулис

Кроваво-красная ползёт,

Миг — и клыки впились,

И корчится актёрский сброд,

Исходят болью мимы —

На человечий глядя род,

Рыдают серафимы.

И гаснет, гаснет свет, и вот

На груду корчащихся тел,

Как занавес, покров падёт,

И ангелы бледны, как мел,

Скорбя о сгинувших навек,

Дают названье драме той —

Её названье: «Человек»,

И Победитель-Червь — герой.

Перевёл Ян Пробштейн

Антей

1.

Из глаз выскальзывают лица,

личина каждая дробится

и множится, как инфузория.

Как будто в стенах лепрозория,

из рук выскальзывают руки,

угрями уплывают в реки,

из душ выскальзывают души,

ужами уползают прочь,

а путь всё ниже, уже, глуше,

и мной овладевает ужас,

как будто сам я стал ужом

иль туфелькою — червь и раб

на дно я брошен бытиём

и брошен Богом — бренен, слаб,

но пресмыкаться уж невмочь.

2.

Пресс депрессии давит отчаянно.

           Я дичаю, но чаю увидеть

человека средь белого дня

в этом благоустроенном мире —

всё на благо устроено очень

на работе, в квартире, в сортире —

здесь удобно, уютно, отменно,

отменяемо всё, отметаемо,

потому ли, что всё относительно

(что, скажите, есть истина, впрочем?):

не бывает без худа добра,

не бывает добра без худа...

Мне твердили, что жизнь — игра,

мне твердили, что жизнь — причуда,

но теперь в путь-дорогу пора —

в никуда и в ничто —

                                                            ниоткуда.

3.

Самое главное — набраться сил:

прикоснуться к земле бы, точно Антей.

Сколько уж лет вишу над землёй

И смотрю на неё, как чья-то душа

Смотрит на тело своё оттуда,

Где ни мер, ни весов, ни руля, ни ветрил,

Потому и летает она не спеша —

В никуда и в ничто держит путь ниоткуда.

Становлюсь невесомей день ото дня,

всё дальше земля, всё меньше, круглей,

но мной овладела другая причуда —

плоть обрести, опору стопе,

оттолкнуться бы, мощный беря разгон,

пробиться к земле, пронзив небосклон,

и сгореть в полыханье земного огня.

сент. 2009

Вор времени скорбь

Прочь отползает вор времени, скорбь,

Мошенница-боль крадётся прочь,

Морестранники-годы ведут в приворожённый луной гроб,

На колени швырнула время расщеплённая морем вера,

Старики позабыли плачь,

На прилив опиралось время, когда на дыбы вставали ветры,

Жертв кораблекрушения кличь,

Скачущих по тропе утопленников, оседлавших морской луч,

Старики позабыли о горе,

Надтреснутый кашель, зависший альбатрос,

Кость юности прочь отбрось

И ковыляй солёноглазо к ложу, где

Прилив швырявшая в пору легенд,

Возлегает вечно в объятиях вора.

Мошенника с лицом-циферблатом впустил отец сейчас,

Смерть хлещет с рукава его,

В мешок дырявый булькает добыча,

В могилу скакуна ползёт змеясь

Сквозь евнухову щель преступник бычий глаз,

Чтоб горе вызволить из двойников-гробов,

Не преградит ему волшебный свист

К вершине смерти путь по склону дней,

Змеиноядовит укус украденных тех пузырей

И зуб нетленный зряч,

Но всё ж не в силах третий глаз узреть

Соитье радуги, соединившей половины пола,

И всё пребудет и в стремнине смерти

С укравшими отца объединится.

Печаль назад

Печаль назад

Она была той, что держу – туком и цветом

Иль взвившимся вдоль  башни крепким побегом

В безоглядном беге от лезвий шипов,

Моря и адских ветров,

Четою роз

Или Венерой под парусом, которую чёлн

К солнцу вознёс;

Той, кто причина печали,

Куколкой, раскрывающейся на металле,

Вырванной моим стрельцом, свинцом бутона,

Выстрелом листка из почки,

Розой, что стала чумой,

Увив жезл Аарона,

Рог пронзил пузырь водяной,

Кров земноводного плода.

И той, что простёршись лежит,

Изгнанная из сада,

С печаткой гнева лилии на перстне,

Влачащей скозь дни свои

Наследья вервие, во поле, средь песков,

И бремя искупительной войны,

А ветра херувимского двенадцать

Треугольников на перстне запечатлены.

Так кто ж она,

Держащая меня? Несёт её народов море,

Отца унося от кесарева стана,

И в чреве  форм дарует форму чадам

Протяжный глас воды,

Дабы обрёл её,

В могиле сельской погребённую любовь,

Воскресшую до мрака.

Ночь близится,

Её обстала  кислота и время,

Я молвил: до того, как кости

Солнечный кочет бросит в пламя,

Вдохнёт пусть мертвых дух, сквозь твердь и семя,

Принесённые морями,

Перекрестив её цыганскими могильными глазами,

Скрестите руки и сожмите персть.  

Перевёл Ян Пробштейн

                                    Перси Биши Шелли

            К...

Страшусь поцелуев, дева, твоих,

            Не бойся моих, друг мой:

Томится мой дух в глубинах глухих,

            И твой незыблем покой.

Страшусь улыбок, жестов, речей,

            Не бойся моих, мой свет:

Боготворю тебя, но страстей

            В сердце невинном нет.

1820

                                    Перси Биши Шелли

            Жалоба

О мир! О жизнь! О миг!

Последних я достиг

            Твоих ступеней, Время. В этот час

Гляжу на свой рассвет, и рвется крик:

            Угас! Угас! Угас!

И день, и ночь замрут –

Веселый рой минут

            Умчался прочь. И дождь, и зной, и снег

Печальную отраду в сердце льют:

            Навек! Навек! Навек!

1821

                                    Перси Биши Шелли

            К...

            I.

Как слово одно захватали –

Могу им играть ли?

Как чувство одно презирали –

Тебе презирать ли?

Надежда неверью сродни,

Участье жеманно,

Яви же мне милость, взгляни –

Твоя мне желанна.

            II.

Что люди любовью зовут,

Не жди – как дыханье,

Как небо, свободно от пут

Мое обожанье.

Стремится к грядущей звезде

Так мошка – едва ли

Не дальше в своей высоте

От нашей печали.

1821

            I.

Нетленная вселенная явлений

Несет сквозь разум струи быстрых волн,

Мерцает, отражает мрак и тени,

Но вдруг сверкнет родник, сиянья полн, –

То мысли человеческой исток

Едва журчит, как хрупкий ручеек,

В густых лесах, среди пустынных гор,

Где водопад без устали ревет,

Где с ветром борется могучий бор,

Где вспененный кипит водоворот, –

Река бурлит и рвется на простор.

            II.

Долина Арва – мрачная долина,

Ты многоцветна и многоголоса,

Здесь тени туч летят стремглав с утеса,

Паря над бездной, – жуткая картина,

И солнца луч скользит над ледником,

Который опоясал тайный трон, –

Здесь Мощь явилась в образе твоем,

Зарницы озаряют темный склон,

Как молнии в грозу, и над тобой

Нависли сосны мощной чередой,

К ним, детям древности, как древле, мчится

Ветров бесчисленная вереница,

Спеша испить смолистый аромат,

Услышать хор могучих песнопений, –

Торжественных созвучий древний лад,

И, обнимая ширь твоих владений,

Простерлись своды радужных аркад,

Охватывая быстрое струенье

Воздушных водопадов, чьи покровы

Скрывают смутный образ: странный сон,

Когда угаснут голоса пустыни,

Окутывает мир со всех сторон

Глубокой вечностью, но вмиг готовы

Откликнуться смятению в долине

Ущелья долгим громовым раскатом,

Его по тропам ты ведешь крылатым,

И громыхает эхом котловина, –

Наполнена движеньем постоянным,

Ты головокружительна, Долина!

Казалось, я возвышенным и странным

Восторгом был охвачен, и во мне

Мечты рождали мысли, но извне

Вливалась в разум череда видений,

И я в круговороте непрестанном

Вбирал незамутненный мир явлений.

Дум необузданных крылатый рой

То воспарит над мглой, то в тихий грот

Волшебницы-Поэзии войдет,

Меж духов и меж теней всех созданий

Твой призрак ищет, смутный образ твой,

Ты в этом гроте всех гостей желанней,

Роясь, витают мысли средь мечтаний,

Пока назад их сердце не зовет.

            III.

Иные полагают, что лучами

Далекий мир к душе снисходит спящей,

Что смерть есть сновиденье, вечный сон,

Видений сонм, числом превосходящий

Земных и бренных мыслей легион,

При жизни властвующий над умами.

Я глянул вверх: неужто в вышине

Какая-то неведомая сила

Над жизнью и над смертью приоткрыла

Завесу? Или вижу я во сне,

Как зыблет недоступными кругами

Мир сновидений более могучих,

Так, что и дух, как облачко на кручах,

Трепещет под незримыми ветрами?

А надо всем, пронзая свод безбрежный,

Монблан стремится ввысь вершиной снежной,

Вокруг теснятся гор подвластных цепи,

Сверкает ледников великолепье,

Ущелья и широкие долины

Таят неизмеримые глубины,

Как синь небес, ручьи во льдах сияют –

Пустыня, где лишь вихри обитают,

Да рыщет волк, да устремится ввысь

С останками охотника орел, –

Ужасный край: высокогорен, гол

И мрачен – скалы в небо вознеслись,

Везде расщелины, следы крушенья,

Не здесь ли древний дух Землетрясенья

Учил дитя-Погибель? Может, это –

Игрушки их? Промчалось, может, пламя,

Как море, над безмолвными снегами?

Здесь вечность спит. Никто не даст ответа.

Пустыня, твой таинственный язык

Сомненью учит нас или такой

Торжественной, прозрачной, тихой вере,

Что если б человек его постиг,

С природой жил бы в мире. Голос твой,

Великая Вершина, отменяет

Законы лжи и горя – понимает

Его не каждый – в столь высокой сфере

Лишь тот постичь способен твой закон,

Кто сердцем добр, возвышен, умудрен.

            IV.

Леса, поля, озера и ручьи,

Все, что на чудодейственной земле

Живет, и небосвод, и океан,

Гроза и дождь, и молния в ночи,

Землетрясенье, буря, ураган

И сон без сновидений в зимней мгле,

Объявший нерожденные цветы,

И робость грез, и хрупкие мечты,

Незримых почек яростный рывок

Из ненавистного оцепененья,

Пути людей, их смерти и рожденья,

Все, чем владеть могли б они, их труд, –

Всем существам, что дышат и растут,

Дано родиться и угаснуть в срок.

Однако недоступное, в покое

Живет Могущество от нас вдали,

И этот обнаженный лик земли,

И первозданность гор передо мною, –

Все учит ум пытливый. Ледники,

Как змеи за добычею из нор,

Ползут, не торопясь, по склонам гор,

Где солнце и Мороз нагромоздили,

Как бы в пренебреженье к бренной силе,

Громады ледяные – высоки

Зубцы и шпили, башни, купола,

Незыблемые стены возвела

Столица смерти — нет, не город все же:

Руинами усеяна теснина,

В движенье вечном катится лавина

По склонам гор от края небосклона,

Гигантских сосен строй встречает с дрожью

Лавину льда — там, где прошла она,

Земля истерзана, обнажена,

Расщеплены деревья, непреклонно

Между живым и неживым граница

Отодвигается: и зверь, и птица

Стремятся прочь, и в страхе человек

Жилище покидает навсегда.

Стихия сокрушает без труда

Следы его трудов, и, взяв разбег,

Потоки неуемно мчатся с кручи

Из тайных бездн – в долину, чтоб могучей

Рекою стать и донести дыханье

Далеких и возвышенных краев

До океанских вод и в океане

Навек смешаться с ревом бурунов,

Поток воздушный напитав парами.

            V.

Монблан стоит, блистающий снегами,

Торжественно-спокойной полон мощи,

Даря многообразные виденья,

Многоголосьем оглушив долины,

Загадку жизни, смерти и рожденья

Скрывая в тишине безлунной ночи

И в блеске дня, срываются с вершины

Сокрытые от глаз людских лавины.

Горящие закатными огнями,

Пронизанные звездными лучами,

Они смиряют буйный нрав ветров,

Борящихся в тиши. Храня свой кров,

В высоких одиночествах клубится

Невинная безмолвная зарница.

Монблан! Загадочная Мощь явлений,

Повелевающая небесами

И ходом наших бренных размышлений,

Таится здесь. Что сталось бы с тобой,

Со звездами, землею и морями,

Когда бы мы безлюдье и покой

Представили бездушной пустотой?

1816

            Гимн Духовной Красоте

Незримой грозной Силы тень над нами,

            Над миром реет, миру не видна,

            По прихоти своей парит она,

Как легкий летний ветер над цветами,

Как лунный луч, скользит над горными лесами, –

            Дано сердца ей покорять,

            На всем лежит ее печать,

Как в сумерках закатные тона,

            Как тучи тень на звездном своде,

            Как дальних отзвуки мелодий,

            Как дух гармонии случайной,

Что нам стократ милей своею тайной.

Дух Красоты, гармонией доныне

            Дела людские, помыслы, мечты

            Ты озарял, куда же скрылся ты?

Зачем, покинув нас, поверг в унынье

В долине мрачной слез, что стала нам пустыней?

            Зачем над кручей водопада

            Не вечна радуги аркада?

И все вернется в лоно темноты,

            И на земной ложится день

            И смерти, и рожденья тень,

            Надежда, страх, и гнев, и страсть

Зачем над человеком взяли власть?

Но горний мир не разрешил сомнений, –

            Поэту, мудрецу ответа нет,

            Названья Демон, Ангел – только след

Никем еще не познанных явлений,

И тщетны чары, чтоб возвысить до прозрений

            Бессильный ум. Для нас порог –

            Непостоянство, случай, рок.

Лишь твой, подобный горной дымке, свет

            Иль ветерок ночной, что вдруг

            Недвижных струн пробудит звук,

            Иль блеск ручья в лучах луны

Гармонией утишат наши сны.

Любовь, Надежда, Слава, на мгновенье

            Мелькнув, как туча, тают вновь навек,

            Велик, бессмертен был бы человек,

Когда б сердца ты принял во владенье,

Могучий дух, когда бы ты, начав правленье,

            Снял пелену с влюбленных глаз,

            Пронзив любовью высшей нас.

Ты разума питаешь краткий век,

            Так миг один живет цветок,

            Видней во мраке огонек,

Не исчезай, – как явь, мрачна,

Как наша жизнь, нам будет смерть страшна.

Стремился в детстве к духам я душой,

            Бродил в лесах пустынных, звездно-лунных,

            И к именам, столь пагубным для юных,

Взывал вопросом вечным голос мой,

Я тени мертвых звал возвышенной мечтой,

            Они таились, не внимали,

            А я раздумывал в печали

О бытии, когда на звонких струнах

            Играют ветры гимн весны

            И хоры певчих птиц слышны,

            Но вдруг я вскрикнул исступленно,

Твоей благою тенью осененный!

И я поклялся до последних сил

            Тебе служить. Ужели пренебрег

            Я клятвою? Как прежде, одинок,

Зову на свет из их немых могил

Я тени тысяч дней. Их, призрачных, укрыл

            Восторг любви и дум. Виденья,

            Деля со мной ночные бденья,

Узнали: быть счастливым я не мог,

            Не веря, что ты мир спасешь,

            Развеешь рабства мрак и ложь

            И дашь, Всесильный, людям то,

Что выразить в словах не смог никто.

Гармонии осенней тишина:

            Торжественен и чист полдневный свет,

            Сияния такого летом нет,

И в небесах такая глубина,

Что кажется потом несбыточной она.

            Подобно тишине природы,

            Что юные питала годы,

Даруй покой и мир грядущих лет

            Тому, кто чтит и образ твой,

            И все, в чем дух явился твой,

            Кто магией пленен твоей,

Себя презрел и возлюбил людей.

1816

Перси Биши Шелли (1792 – 1822)

            Изменчивость

Мы словно тучи на лице луны, –

            Они, сияя, мрак разят лучами,

Движенья, блеска, трепета полны,

            А ночь, сгущаясь, гасит это пламя.

Мы словно струны позабытых лир, –

            Рождая в них нестройное звучанье,

Внезапно лиры пробуждает мир,

            Но продолженья нет, и вновь молчанье.

Мы спим. Отравлен сновиденьем сон:

            Поражены мы думою одною –

Смеемся ль, плачем, гоним горесть вон,

            Любви ль полны, истерзаны ль тоскою –

Различья нет – и радость, и беда

            От нас уходят в прошлое мгновенно, –

Вчера не повторится никогда,

            Изменчивость пребудет неизменно.

            1814

Не отчествуешь ли ты меня

Не отчествуешь ли ты меня, когда десницей крепкой

Ты мечешь камень в башню, что столь гордо вознеслась?

Не материнствуешь ли, когда я раб вертепа,

А ты страданьями мою смываешь грязь?

Не сестринствуешь ли, когда моей гордыни грех

Несёшь как свой во имя искупленья?

Не братствуешь ли ты, когда ты на виду у всех

Взобравшись в башню, не скрываешь восхищенья?

Я не отец ли сам, взрослеющий юнец,

Сын женщины, желаний созерцатель —

Отметин плоти, лета моего венец?

Я не сестра ль как ты, я ль не спаситель?

Не все ли вы слились во мне, как море в час прилива,

Когда ракушка мне бормочет и лепечет птица?

Не все ли вы во мне на берегу залива —

Не башня на песке, но и не башни гордой черепица?

Ты все они, — сказала вскормившая меня,

Ты все они, —разграбивший град детства мне сказал,

И Авраам восстал, ради меня утративший рассудок,

Мы — это ты, —  сказали все, кто ублажал и кто уничтожал.

Я те, — сказала под вечности ударом рухнувшая башня, —

Кто в щепки деревянные мои опоры ложные разнёс,

Во имя тех, кто оплодотворяет сушь, восстал из моря, жуток,

Явился призрак из руин кромешных.

Не отчествуешь ли на разрушительном песке?

Морские нежноросли изрекли: Ты — господин своей сестре,

Ты соль впитавшая, сосущая  и сущая морская дамба,

И ты –земли отрада, и господин и дама.

Любви ль останусь домом на земле, летящей из-под ног,

Обрекшей горю каменщиков, строителей приюта-башни?

И дом любви, и башня, чей предрешен конец всегдашний,

Лежат не ведая о том, кто все грехи пожрёт, восстав из гроба.

А было ль время

А было ль время, когда детские печали

Могли развеять в цирке скрипачи-танцоры?

В иное время и над книгами рыдали,

Но время им червя вослед послало,

Им нет спасенья под дугой небес.

Спасенье лишь в неведенье для нас.

Чисты под небом руки у безруких,

Без сердца призрак лишь неуязвим,

И лишь слепой провидец в этом мире.

Дилан Томас

            Я рвался уйти прочь

Я рвался уйти прочь

От шипенья избитой лжи,

Когда древних ужасов плач

Затянувшийся стократ страшней,

Если день падет с гор на дно морей.

Я рвался уйти прочь

От приветственных долгих речей,

От кишащего духами воздуха

И на бумаге тех призраков отзвука,

И от грома призывов и примечаний.

Я рвался уйти прочь, но боюсь,

Что вспыхнет от горящей на земле лжи

И громыхнет взрывом недожитая еще жизнь,

И, расколов воздух, зренья меня лишит.

Ни от древнего ужаса ночи надо мною,

Ни от того, что шляпа расстанется с головою,

Ни от сурово сжатых уст того, кто встретит,

Не страшусь упасть на крыло смерти.

Полуулыбка и полуложь

Не всколыхнут во мне смерти дрожь.

Дилан Томас (1914-1953)

Элегия (Причитанье)

Для смерти слишком горд, он умер страшно,

Был слеп и сломлен, но в своей гордыне

В тот черный день он умирал отважно,

Добряк, гордец, о, пусть ему отныне

Земля да будет пухом наконец,

Пусть молодеет, лежа под холмом

С бессчетными отарами овец,

Не причащен, пусть встретится с Отцом,

В своей безмерной смерти не застыв,

Хоть жаждал только к матери на грудь

Он пасть ‑ в покой и прах, в земле открыв

Всю правду смерти мрачную, но пусть

Спасенье обретет, а не покой, ‑

Молился у слепой кровати так

Я в смолкшем доме, в комнате хромой,

Был без минуты полдень. Свет и мрак.

В моей руке – бессильная рука,

В его глазах незрячих – корни моря,

Набухла в венах мертвецов река.

(Я не стыдясь, рыдал, крича от горя,

Что ни Творца и ни отца вовек

Не позабуду. Он же все страдал,

Безгрешный, добрый старый человек,

Что ненавидя Бога умирал,

Но полыхал огонь гордыни в нем, ‑

Младенцем даже, так же, как сейчас

Не плакал он; все книги, этот дом

Ему принадлежали. Вдруг из глаз

Его последний свет истек. В лучах

Господних будет он со мной

Бродить в сиянье Сына, как в лугах,         

Где мир, как будто снежной пеленой,

Хотел грехами свет затмить. Страшась

Последних звуков сфер, заплакал он.

С дыханьем обрывалась с миром связь,

Меж слепотой и смертью был пленен

Он, слишком слаб, чтоб слезы отереть,

И слишком горд, чтоб плакать наяву.

Зияет черной раной эта смерть.

Со мною он, пока я сам живу.)

Перевёл Ян Пробштейн

Дилан Томас (1914 – 1953)

            Меж первой лихорадкой и чумой любви

Меж первой лихорадкой и чумой любви,

Меж сладким мигом и нутра опустошеньем,

Меж неделимостью и разделеньем чрева –

Грудное время, лона век зеленый,

Когда о голоде нависшем рот молчал,

Мир был единым ветреным ничем,

Мой мир в реке молочной был крещен,

Холмом из воздуха земля и небо были,

Единый белый свет луна и солнце лили.

От первого следа босой ноги, от крепнущей

Руки, от первой поросли, покрывшей тело,

От первой тайны заботливого духа – сердца,

До первого немого изумленья плоти –

Луна седела, солнце багровело,

Как две горы, сошлись земля и небо.

Плоть расцветала, крепли зубы в деснах,

И рос костяк, и человечье семя

Заговорило в железах священных.

Кровь осенила сердце, и четыре ветра

Слились в один, и звука свет

Сиял в моих ушах, и света звук

Кричал в моих глазах, и размножавшийся песок

Желтел, вливали зерна жизнь друг в друга

И зеленел поющий дом.

Плод, матерью взращенный, созревал,

Малыш, которого она из мрака чрева

На лоно света выронила, обрастал

Покровом, мышцами, постиг он крики чресел

И зов, подобно гласу голода, желаньем

Зудевший в гуле солнца и ветров.

От первых слов заговорившей плоти

Людской язык учил я, чтоб мыслей очертанья

Сжать в идиому каменную мозга,

Чтоб вытянуть и заново связать

Обрывки слов – наследство мертвых, тех,

Кого в безлунных землях слово не согреет.

Бессильный рак в корнях у языка, –

Когда б не имя, бился б он в гортани,

Как червь, своей отягощенный тайной.

Глаголы воли я учил, постиг секрет,

На языке дрожала тайна ночи,

В едином был многоголосый разум.

Из разума, из чрева одного изверглась

Материя, одной был вскормлен грудью

Наследник лихорадки; постиг я двойственность

От расколовшихся небес; двуглавый глобус

Полоской стал, по двум осям кружась,

Мильоны разумов вспоили тот росток,

Которым был расколот глаз.

Сгущалась юность; слезы весен

Вобрало лето; манною одной

Единым солнцем я согрет и вскормлен.

Дилан Томас

            В начале

В начале трехконечная звезда была,

Как на пустом лице улыбка света,

И, расщепившись, в солнце жар влила

Материя сквозь прораставший воздух.

И полыхала тайнописью сфера,

Где ад и рай сплетались среди сводов.

В начале знак лишь смутный был один

Трехсложный, улыбался, как звезда,

А после проступили на воде

Черты лица, вписавшись в лунный лик,

И кровь коснулась чаши и креста,

На первой туче ставя знак.

В начале был взмывавший ввысь огонь,

Во тьме воспламенил стихий миры

Трехглазой, красноглазой вспышкой он.

И жизнь тогда низвергнулась потоком,

Излившись из грохочущих морей,

Корнями трав вбирая соки.

В начале было слово, это слово

От плотных отделило сгустков света

Все буквы космоса необжитого.

Текло из облачных основ дыханья

И сердцу проясняло слово это

Черты и смерти, и рожденья.

В начале был покрытый тайной мозг,

Припаян к мысли, заключенный в клетку,

Пока не вспыхнула в нем солнца мощь,

Пока не содрогнулся вен пучок.

И хлынув, кровь несла в потоки света

Любви осеменяющий исток.

Все, всё и вся

I

Все, всё и вся восстают сухие миры величаво,

Ледниковый период, цельный  океан, — все

Из масел, нефти, лавины лавы,

Город весны, ведомый природой цветок,

Станет землёй, прахом, вернётся в исток,

Вращаясь на огненном колесе.

Плоть моя, товарищ нагой, спелая гроздь

Добыча моря, завтрашних желёз,

В черепе червь, вспашка целины,

Костляв, как грех, костный пенится мозг,

Все, всё и вся в тлен влюблены,

Плоть начало всего, сухих миров ось.

II

Бренная моя, гляди на мир- труженик не страшась,

Не страшись ровного тока синтетической крови,

Ни сердца в ребристом металле,

Да не устрашит тебя стежков семенных вязь,

Ни нож, ни коса, ни клинок брачной стали,

Ни когда  кремнистый таран любви всю тебя сотряс.  

Расщеплённая челюсть, от плоти моей плоть,

Познай плоти порок, стопор и ступор,

И ворона серпоглазого клеть,

Упор суставов познай, бренная кость,

Пусть не страшит тебя голоса стопор

И летящий навстречу возлюбленной лик.

III

Все, всё и вся спариваются сухие миры,

Призрак с призраком, человек болезный

С утробой бесформенного народа,

Возникая из вод оболочки плода,

Трение плоти о плоть, круговращенье

Бренного цикла в этих вселенных.

Цвети, расцветай людское соитье,

Оплодотворённый плод, свет в зените

Рождается пламя в провидческой плоти.

Из моря смазки масленный ток,

Утроба, гробница, медная кровь струится

Все, всё и вся цвети, расцветай цветок.

Дилан Томас

            Хлеб, который ем

Овсом был хлеб, который ем,

В плодах когда-то утопал

Куст виноградный.

Днем люди, ветер по ночам

Срывали радость спелой грозди.

Кровь лета ударяла в плоть,

Одетую густой лозой.

Овсом был хлеб

И веселился на ветру.

Сорвали солнце, скошен ветер.

И тело, что ты преломил,

И кровь, что буйствует в тебе, –

Овес и гроздь,

Рожденные корнями плоти.

Мое вино сейчас вы пьете.

Перевёл Ян Пробштейн

Хрустальный череп

В фокусе мысли нет лица,

фокус солнца ‑ в кристалле без тени.

Гибель жертвы во власти богов.

Вне поля зренья лежит фокус любви,

лик любви это ‑ солнце, зримое всеми,

череп жертвы это – зрения храм.

Очи жертвы это – кристалл прорицаний.

Солнце жизни очищает цвета.

Кристалл черепа это – произведение солнца.

Камень, который погубит меня, лишен тени.

Солнце сражает насмерть ударом полудня.

Прозрачность кристалла – есть суд божества.

Совершенство человека ‑ в достойной смерти,

Хрустальный череп – есть бессмертие жизни.

Сила богов в уменье любовь принимать.

Совершенство света есть разрушение мира,

а смерть и любовь вращают лики ночи и дня.

Озарение черепа – радость богов.

Кэтлин Рэйн (1908-2003)

Покидая Уллсуотер

            I

Прощаний воздух полн,

И вольный мир заброшен навсегда,

У серебристых вод лежит, опустошен,

Где горы падают ‑ возводят города,

В горниле этом феникс сжег себя.

            II

То озеро в мечтах,

то дерево в крови,

то прошлое в костях,

всей силою любви

люблю цветы лесные,

и страхом ста смертей,

я тьмы страшусь ночной,

а в памяти моей –

Евангелье листвы, но

            Жить в настоящем странном

Так странно мне самой!

Кэтлин Рэйн (1908-2003)

Ветер времени

Время раздуло бурю, и дни в возбужденье;

Меж часом и часом разверзлись могилы,

Улицы и дома сметает теченье,

Которое остановиться не в силах.

Ночь города разрушает; суше с водой не сравниться;

Мы тонем в опустошенной заре; на горизонте – ни птицы.

После пронесшейся бури на берегах –

Осколки восторгов и нас, вчерашних,

Мертвых моллюсков в мертвых домах.

Кэтлин Рэйн

Воздух

Здесь голубей и ангелов приют,

Пчел Геликона, облаков, огня,

Здесь музыка и равновесье мира.

Танцор, не устающий танцевать,

Скрижали вечной мудрости на пыли

Летучей запечатлевает или

Абстрактные скульптуры на снегу.

Здесь нет препятствий ветру, но порой

С вершины летом кажется, что воздух,

Воде подобен, ‑ до скончанья мира

В ней будет свет сиять. Меж двух мгновений,

Как в музыку молчанье, Божья птица

Слетает, открывая путь сквозь время.

Кэтлин Рэйн

Слово стало плотью

Слово, чье дыхание – атмосфера земного шара,

Слово, творящее мир, который повелевает ветрами,

Слово, с уст которого слетает птица и ввысь стремится,

Слово, которое дует в солнечный горн,

Чье молчание это – виолончельная музыка звезд,

Чья мелодия это – заря, а гармония – ночь,

Слово, чей след в озерной воде, чей отражается свет

В заводи, в бурном потоке и водопаде,

В акварелях росы, облаков и в спектральном дожде,

Слово, которое выбито в камне, в горных массивах,

Слово есть пламя солнца, огонь внутри атома,

В строе атомов, кристалллической симметрии,

Грамматика пятилепестковой розы и шестилепестковой лилии,

Спираль листьев на ветке, завиток раковины улитки,

Вращенье сплетенных растений на осях света и тьмы,

Инстинктивная мудрость рыбы, льва и барана,

Ритм поколений папоротника и плюща,

Всплеск плавника, взмах крыла, биение сердца, ритм танца,

Иероглиф, который точно расчислил

Птичье перо и крыло насекомого, рефракцию многочисленных глаз

Созданий земных – многоглазое зрение мира;

Определение тайны – как назовем

Дух, облаченный в слово, мир, человека создавший?

Кэтлин Рэйн

Скиталица Изида

И это тоже мой душевный опыт,

Тот расчлененный мир, что богом был ‑

Разбросаны остывшие останки,

Реальна отошедшая реальность.

Под капюшоном черным собирая

Останки обесчещенные жизни,

В пустыню одиночества гляжу –

Погибший мир, опустошенный разум.

Божественный, он в доме мира жил,

Как платье, день носил и красоту

Свою являл в зерне и в человеке,

Плывя вдоль плодородных рек. Любовью

Он наполнял мое пространство ночи.

Вот – очертанья рук на туче тают,

Из ран солдата кровь его течет,

Его останки на полях сражений,

Как самолета фюзеляж в песках.

Собору мертвому подобен череп,

Лучи короны на консервных банках

И в груде битого стекла сверкают,

В канаве водосточной – отблеск глаз,

А сила ‑ в камне павших городов.

Копаясь в соре кухонном мечтаний

Средь черепков прошедшего, найду ли

Его любимый оскверненный лик?

Ужели бездны сна – его могила?

За смутным краем ночи, в склепе страха

Его останки. Даст ли силу бред

Кошмара? В гибельной пучине той

Король-рыбак лежит ли? По фрагментам

Божественным мандалу созидаю,

В ней центр есть сердце Бога, солнце, лотос

И электрон, в котором пульс миров, ‑

Утраченная сила созиданья,

Дабы воскреснуть мог в последний день,

Кто в первый день творенья в мире жил.

Кэтлин Рэйн

Мир

Он горит в пустоте.

Без всякой опоры.

Однако движется он.

Двигаясь в пустоте,

В горенье находит опору,

И все ж он ничто.

Пылая, движется он,

Держит его пустота,

Но он все же ничто.

Ничто, но движется он,

Пылающая пустота,

Опора его в молчанье.

Кэтлин Рэйн

Цепь творения

В цветке скрывается семя,

Из семени рождается дерево,

От дерева рождается лес.

В том лесу пылает огонь,

В том огне плавится камень,

В том камне железное кольцо.

В том кольце заключено О,

В том О заключен глаз,

В том глазу плещется море,

В том море отражается небо,

В том небе сияет солнце,

А в солнце – золотая птица.

В той птице бьется сердце,

Из сердца рождается песня,

Из той песни поющее слово.

Из этого слова мир говорит,

Слово радости, мир печали,

Из горя и радости всходит любовь.

О любовь, моя любовь, здесь рождается мир,

В этом мире сияет солнце,

И на солнце пылает пламя,

В том огне мое сердце сгорает,

А в сердце моем бьется птица,

А в той птице пробуждается глаз,

А в глазу ‑ вся земля, море и небо,

Земля, море и небо вмещаются в О,

Как семя внутри цветка.

***

Когда-то в утренней земле

Была Эллада...

Не надо умерших будить,

Грустить не надо.

Проходит вечер, ночь пройдет —

Придут туманы,

Любая рана заживёт,

Любые раны.

Зачем о будущем жалеть,

Бранить минувших? —

Быть может, лучше просто петь,

Быть может, лучше?

О яркой ветренной заре

На белом свете,

Где цепи тихих фонарей

Качает ветер,

А в жёлтых листьях тополей

Живёт отрада:

Была Эллада на земле,

Была Эллада...

<1954>

*          *          *

Once there was Hellas on Earth

In the morning land…

Do not wake up the dead,

Do not be sad.

The evening and the night will pass, 

The fog will sit still.

All wounds will heal,

Any wound will.

Why crave for future, blame

Those who passed away?

It might be better just to sing,

Better that way?

Sing of a bright and breezy dawn

In the wide world,

Where chains of quiet lamps swing

Under the wind.

In yellow fretted maple leaves

Pure joy nests:

Once Hellas was in the morning land,

On this earth.

Translated by Ian Probstein

Роальд Мандельштам (1932-1961)

ПЕСНЯ ЛЕГИОНЕРОВ

Тихо мурлычет

Луны самовар,

Ночь дымоходами стонет:

— Вар, возврати мне их,

— Вар, а Вар?

— Вар, отдай легионы!

— Нас приласкают вороны,

Выпьют глаза из голов! —

Молча поют легионы

Тихие песни без слов.

Коршуны мчат опахала

И, соглашаясь прилечь,

Падают верные галлы, —

Молкнет латинская речь.

Грузные, спят консуляры:

Здесь триумфатора нет!

—    Вар! –

Не откликнуться Вару —

Кончился список побед.

Тихо мурлычет луны самовар,

Ночь дымоходами стонет:

— Вар, возврати мне их!

— Вар, а Вар?

— Вар, отдай легионы!

Roald Mandelstam (1932-1961)

Legionaries’ Song[1]

The moon’s samovar

Hums to a star,

The night’s chimneys moan:

— Varus, give them back,

— Varus, hey, Var?

—    Varus, give those legions back!

—     Ravens will caress us

Drinking eyes from skulls! —

The legions are soundlessly singing

Silent songs without words.

Hovering hawks rush the shrouds.

Faithful Gauls are going to bed

Convinced to lie down;

Latin speech is quenched dead.

Stout consuls are asleep.

There is no victor here!

—    Varus, hey, Var!

—    Varus will never reply:

—    The list of triumphs came to the end.

The moon’s samovar

Hums to a star,

The night’s chimneys moan:

— Varus, give them back,

— Varus, hey, Var?

—    Varus, give those legions back!

Translated by Ian Probstein

Osip Mandelstam

Do not tempt foreign tongues — attempt forgetting them, alas,

Because your teeth will never bite the glass.

How painful is to share the flight of a foreign trill —

You’ll get an evil pay for an unlawful thrill,

For foreign name on that last day won’t save this

Dying flesh and these immortal thinking lips.

What if Tasso and Ariosto who are enchanting us

Are monsters with azure brains and scales of moistened eyes?

And as a punishment for pride, inveterate worshipper of sound,

You’ll get a vinegar sponge for traitor’s lips spellbound.

            (May 1933, translated by Ian Probstein.)

Osip Mandelstam (1891-1938)

            Hagia Sophia

Hagia Sophia – it was commanded by the Lord

That kings and nations halt in wonder here!

Your cupola, in the eyewitness’s word,

Seems raised towards heaven on a chain.

Justinian has set a pattern for all ages

When Ephesian Diana gave him leave

To abduct for alien gods

One hundred seven verdant marble columns.

But what was your generous builder thinking

When elevated both in mind and spirit

He set out your apses and exedrae

Pointing them to West and East?

Beautiful is the temple bathing in the world,

And its forty windows are the triumph of light,

But the most beautiful of all are the four

Archangels on the pendetives beneath the dome.

And the wise spherical edifice

Will outlive nations, kings and ages,

And even seraphim’s resonant sobbing

Will not distort the dark gold leaf.

            (1912)

                        Translated by Ian Probstein

Osip Mandelstam (1891-1938)

Armed with the vision of narrow wasps

Sucking the axis of the earth, the axis of the earth,

I feel all that I have had to watch

And recollect by heart and in vain.

I neither paint nor sing,

Nor do I run a black-voiced bow across the strings —

I just sting into life and love

To envy mighty cunning wasps.

Oh, if only an air’s barb and summer’s warmth

Could have made me —

Avoiding sleep and death —

Hear the axis of the earth, the axis of the earth.

(8 February 1937)

Translated by Ian Probstein

Osip Mandelstam (1891-1938)

I will say it in draft, in a whisper ‑

Since the time has not come yet:

The game of the instinctive heaven

            Is attained through experience and sweat.

            And beneath a temporary sky

Of purgatory we often forget 

            That this happy heaven’s depot

            Is our expending and lifetime haven.

            ( 9 March 1937)

            Translated by Ian Probstein

Osip Mandelstam (1891-1938)

Ma voia aigre et fausse…

                                    Verlain

I will tell you this, my lady,

With final candor,

All is folly — sherry-brandy,

Oh, my angel.

Where Beauty shone

To a Hellene,

Disgrace gazed at me

From a black hole.

Greeks stole Helen

Along the sea,

While I taste a salty brine

On my lips.

Void will soil my lips

And disgrace,

Poverty will cock a grim snook

At my face.

Oh, lo, is that so, drink or sail,

It’s all the same;

Angel Mary, drink your cocktail,

Gulp your wine. 

I will tell you this, my lady,

With final candor,

All is folly — sherry-brandy,

Oh, my angel.

(1931)

Translated by Ian Probstein

* * *

Младенческая млечность мира

беспечное тепло печурки –

благим намерениям мера,

и слух неопытный, но чуткий,

зверьком застыл на задних лапах,

разноголосицу вбирая;

тревожил непонятный запах,

когда ещё застыв у края

вчера покинутых потёмок,

мы лишь присматривались к свету,

приняв и жизнь как бы спросонок,

и мир за звонкую монету.

Какие виды открывались!

Сон осенял, синь осиняла.

Когда росою умывались,

нас колыбель травы качала.

Теперь мы повидали виды,

цвета пока что не померкли,

но стали слишком нарочиты,

и чистоты лишились реки.

Как с той поры похолодало.

День отзвенел и смолкло эхо,

как звон разбитого бокала

и дребезг старческого смеха.

Стремясь расставить всё по полкам,

в запретную попал я область

и всё пытаюсь по осколкам

восстановить разбитый образ.

***

Отчего меня бросает в жар?

Отчего тебя, мой ангел, в холод?

Проплывает в небе желтый шар

солнца, но зрачок, увы, расколот.

Кто тебе, мой ангел, отрубил

белые божественные крылья?

Шестикрылый, ты стоишь без крыл

среди крови, мерзости и пыли

воплощеньем боли и беды –

на лету подстреленная птица,

падший ангел, где твои следы?

Позади густой туман клубится.

В сей пустыне мрачной мне таким

отчего явился, шестикрылый?

Забирайся в клетку, серафим,

буду я спасать тебя, мой милый.